очнулся. Задремал. Как некстати. А надо бы продолжить осмотр Замка… да и о еде пора думать.
Он спустился вниз и понял, что обеденный зал залит ярким светом и что там стало гораздо теплее. Гость вихрем сбежал по лестнице и остановился у порога. Ярко пылал камин; брёвна сгорели почти на три четверти; стол был уставлен всевозможными яствами — видно было, что здесь кто-то очень вкусно ужинал.
И, похоже, не один.
Впрочем, оставшейся еды хватило бы ещё десятка на два очень голодных человек. Но Гость не торопился сесть за стол; он замер и принялся вслушиваться в звуки, которые доносились отовсюду. Было, правда, почти совсем тихо.
Гость стоял так очень долго. Пока не осознал, что в Замке, кроме него, никого нет.


Часть 7. Возмещение

XXIV

— Звучит не очень-то обнадёживающе, — покачала головой Айзала, услышав подробное описание того, что случилось на островке. — Лист мы всё-таки потеряли.
— Но…
— Остров изучили вдоль и поперёк, — продолжала она, не обращая внимания на протесты. — Ничего. Подземные ходы настолько обширны, что у заблудившегося в них человека шансов выжить практически нет. Я и так уже попросила Наблюдателей перекрыть все пути, ведущие с островка. Они сделают всё, что смогут, но рядом всё-таки Лауда.
С населением Лауды, как подземным, так и наземным, до сих пор не удавалось найти общего языка. Вырвавшись некогда из рук магов, наподобие тех, кто сейчас оставался в Семёрке (сомневаться в гибели Тнаммо не приходилось), обитатели Выжженной земли стали крайне недружелюбны к любым пришельцам извне. Даже самые отчаянные путешественники предпочитали огибать побережье острова по меньшей мере в тридцати километрах от берега. Да и что там делать, в отравленной пустыне?
— Ты хочешь сказать, что вся затея была напрасной, — насупился Унэн.
— Я хочу сказать, что стоило искать иной путь.
— Какой ещё иной? Оставалось несколько часов.
Жрица промолчала.
— В любом случае, Сунь, тебе сейчас следует подумать над тем, куда бы спрятать Книгу — так, чтобы она навсегда исчезла из Ралиона. Мне не нравится, что происходит вокруг неё; мне не нравится, что никто не в состоянии ей управлять. По-настоящему. Похоже, что Книга — сложный инструмент, она выполняет собственную задачу, о которой нам ничего не известно.
— Может, сдать её в Совет? — язвительно осведомился монах.
Никто из специалистов по магическим инструментам не смог даже открыть Книгу, едва она покидала территорию монастыря. Но даже на территории монастыря лишь Сунь Унэн и Шассим могли открыть её. О близнецах монах старался не думать.
— Можешь не сдавать, — жрица была воплощением спокойствия, — но придумай, как от неё избавиться. Больше всего меня беспокоит то, что о Книге знает Семёрка. Они притаились, но эти люди не отказываются от борьбы. Несомненно, они попытаются добыть её ещё раз. Если вырванный лист не попадёт по назначению.
— Может, попытаться вернуть лист при помощи неё самой? — вступил в спор Шассим.
— Уже, — вздохнул монах. — Я уже написал соответствующую фразу — что лист, во что бы то ни стало, должен вернуться к остальной Книге, из которой больше никому не суждено вырвать ни клочка.
В комнате повисла гробовая тишина.
— Ты меня поражаешь, — вздохнула Айзала и поправила венок. — Хорошо, если сюда не явится вся армия Лерея — передавать тебе листок. А попутно сжечь монастырь дотла. Ты же не написал, как именно должен он вернуться?
Монах отрицательно покачал головой.
— Этого я и опасалась. — Айзала встала. — Ну да ладно. Что сделано, то сделано. На носу сбор урожая, Сунь — загляни ко мне ближе к вечеру, надо поговорить о делах торговых.
— Ну хоть за что-то меня ещё ценят, — Унэн выразительно развёл руками. — Разумеется, я приду. А пока… Шассим, не составишь ли мне компанию? Я подумал, что стоит прогуляться в… одно известное нам обоим местечко.
— Составлю, — ответствовал флосс. — Но сначала поохочусь. С самого утра ничего не ел.
Монах спускался в тот самый подземный проход, где не столь давно он с Шассимом обнаружил необычный портал… с Непереводимым словом, начертанным на нём. Мысль о том, что Книгу можно спрятать там, пришла неожиданно. Место это, несомненно, не страдает от избытка посетителей, но самое главное — то, что оно не находится на Ралионе.
После того, как представители Совета убедились, что портал пропускает только Унэна и Шассима, они поумерили свой пыл. Ограничившись только тем, что поставили на пути к порталу постоянно функционирующий магический «глаз», сообщающий обо всех, кто входит либо выходит из портала.
Путешествовать предстояло, по меньшей мере, час, и волей-неволей монах и флосс разговорились.
— …Совет признал, что политика в отношении Лерея с самого начала была неправильной, — признал флосс. — Главной ошибкой было позволить им сотрудничать с другими странами в области магии, техники и так далее. Не убедившись, что Девятка обезврежена.
— Странно, — Унэн отозвался не сразу. — По-моему, сотрудничество пошло им на пользу. Во всяком случае, эпидемии прекратились. Наркотики употребляются в значительно меньших масштабах. Религии, не объявленные государственными, более не преследуются. Можно только радоваться.
— Это всё официальные сообщения, — возразил Шассим. — Большинство из них приходит из самого Лерея. Если бы там решили, что пора прекратить враждовать со своими соседями, то впустили бы Наблюдателей.
— Они не протестовали против восстановления постов Наблюдателей.
— Это неправда. В Лерее сейчас три центра деятельности Наблюдателей, и все они подпольные. Все переезжают с места на место по меньшей мере раз в неделю. За голову каждого из Наблюдателей назначена немалая награда — и совсем недавно одна такая награда была выплачена.
— Значит, вы…
— Мы не всемогущи, — Шассим всё чаще употреблял местоимение «мы» и Унэн подумал, что надо будет узнать, кого он имеет в виду. — Все крупнейшие специалисты Совета получили обучение до начала Сумерек. Сейчас, по многим причинам, не удаётся подготовить ни одного профессионала подобного уровня — ни нам, ни Семёрке. Одна история с Незавершённым обошлась в сто тридцать с лишним пропавших без вести магов. И более полусотни погибших. Я уже не говорю о жертвах среди мирного населения.
— Я знаю, — Унэн содрогнулся, припомнив эту историю — последнее и самое мощное вмешательство божества в дела смертных. Такое случалось крайне редко, но если уж случалось, то последствия были тяжёлыми. То, что Ралион отделался всего лишь Сумерками, было очень хорошо. Были случаи, когда исчезали целые народы, а то и миры. Обо всём этом, разумеется, можно было узнать только от богов или аналогичных им существ… но отчего-то все эти истории не давали повода усомниться в их истинности. Боги не лгут, гласит поговорка. Однако и не говорят всей правды, подумал Унэн. Наверное, не зря боги позволили смертным превратить слово из орудия власти над миром в изношенный инструмент, в котором лишь избранные, не жаждущие власти над миром, в состоянии увидеть самое мощное оружие разума. Унэн откашлялся и поправил постоянно сползавший с плеча рюкзак с Книгой внутри.
Тот, кого звали Незавершённым, вспомнилось монаху, перестал существовать. Появилось иное божество, безымянное, которое условно называли Завершённым. Жаль, что это было без меня, подумалось настоятелю. Гибель и рождение божеств — явление чрезвычайно редкое.
— И всё-таки, чем плохо то, что Лерей цивилизуется? — продолжил он. — Разве не то же самое проделывалось с остальными народами, считавшимися отсталыми — ко всеобщему благу? Островные государства… Киншиар… Многие провинции, входящие в Федерацию, наконец.
— Никто никогда не спрашивал, сколько пролилось крови ради того, чтобы эта цивилизация установилась, — пояснил флосс. — Разум не является основанием для того, чтобы объявить себя выше природы. Разум — это бремя, и бремя тяжёлое. Если разум не тренировать, не закалять, не очищать от сорняков, наконец — он обратится в противоположность себе.
— Зачем меня-то в этом убеждать? — удивился монах.
— Мне показалось, что под словом «цивилизуется» ты понимаешь несколько не то, что привык понимать я.
— Так в чём же, по-твоему, задача разума?
— В том, чтобы оправдать своё существование.
— Интересная формулировка, — покачал монах головой. — Мне казалось, что разумное состояние — всего лишь переходный этап к другой, более достойной цели. Вспомогательный инструмент, так сказать.
— Разум и цель, и инструмент, — произнёс флосс и остаток пути молчал, о чём бы монах ни пытался завести разговор.
В общем-то, Сунь Унэн никогда не был прочь поучаствовать в приключениях. Чем страннее, тем лучше. Умение рисковать было его сильной стороной: он всегда чуял, когда стоит остановиться, а когда можно поставить на карту всё. Поставить и победить.
В конечном счёте, опыт многих прожитых жизней в сочетании с изредка просыпавшимися талантами великого предка что-то значили. Как там ни говорили, был этот предок, несомненно был — пусть в другом месте, в другом мире, в другом времени.
Однако последний километр пути к порталу со странным словом «анектас», начертанным на входе, монаха всё больше разбирали сомнения. А сомнения сродни параличу, слепоте рассудка; подобная слепота может быть крайне опасна.
…Вот он ступает по прохладному камню, вдыхая пыльный воздух заброшенных подземных ходов, и сомнение безостановочно гложет его. Очень простое сомнение: стоит ли оставлять Книгу там, по ту сторону портала? Или лучше вооружиться ею и пойти в наступление на таинственную Семёрку? Просто скрывать её бессмысленно: фрагмент в пути, и можно биться об заклад, что Семёрка рано или поздно его получит.
Так что же?
Монах обнаружил, что стоит перед порталом, глядя на штриховой силуэт — он сам, и флосс у него на плече; замершие в нерешительности перед препятствием. Жизнь была гораздо проще, мрачно подумал монах, когда я не знал о существовании Книги, о возможности перекраивать мир росчерком пера. Писатели спорят, существуют ли воображаемые миры, где происходят придуманные ими события. Что бы они сказали, если бы увидели Книгу в действии?
— Я не хочу идти внутрь, — произнёс монах, ощущая, что сходит с ума от противоречивых сил, борющихся внутри него. — Я знаю, что это самый простой выход, и всё же…
Портал ярко засветился перед глазами.
Хор голосов грозно зазвучал под сводами черепа Унэна; накладываясь на их неприятное эхо, играла дивная музыка — музыка, которую не в состоянии написать никто из смертных.
Унэн видел, как входит внутрь, как бросает Книгу за первой же попавшейся дверью, как выходит наружу — довольный тем, что сделал. Возвращается к себе в монастырь, садится за стол… и раздаётся стук в дверь.
«Кто там?», — спрашивает Унэн.
«Подарок от вашего доброго друга», отвечает незнакомый голос.
Унэн поднимается со стула, открывает дверь и видит, как курьер срочной почты с поклоном протягивает ему массивный свёрток. И Унэн, даже не открывая его, знает, что там, внутри. Оборачивается, чтобы взглянуть на календарь… и видит, что всё началось сначала.
Тот самый день, середина весны.
Всё сначала…
— Всё сначала? — спрашивает Шассим с сомнением в голосе и энергично взмахивает крыльями. Волна прохладного воздуха приводят монаха в чувство. Книга у него в руках, тяжёлая, прочная и безмолвная. Откуда только что исходила эта, почти явственно слышимая угроза?
— Очнись, Унэн, — послышалось откуда-то издалека, и монах очнулся. Дремать дальше было страшно… но отчего-то не хотелось просыпаться.
— Как видишь, Книга с тобой согласна, — лёгкая насмешка промелькнула в шелестящем голосе Шассима.
В тот же миг мысли встали на место, и монах ощутил, что давление на разум пропало. Каким же оно должно быть, чтобы незаметно просочиться сквозь постоянно удерживаемый «щит»!?
— Ты думаешь, Книга смогла бы устроить нам… новый Зивир? — спросил монах, не ожидая никакого ответа. Откуда, в самом деле, Шассиму знать такие вещи!
— Спроси у неё, — предложил целитель.
— Кто ты? — спросил Унэн, держа Книгу перед собой. Он по-прежнему не ожидал ответа и чувствовал себя немного неловко. Словно ребёнок, застигнутый взрослым в самый разгар приключений в воображаемом мире. Когда жалко оставлять мир, в который так хорошо вжился, и невозможно объяснить взрослому, что этот мир действительно существует.
Книга открылась с такой силой, что монах едва удержался на ногах. Сама собой перелистнулась на последнюю нетронутую страницу. И новым, неровным детским почерком незримая рука принялась выписывать слова.
«Я… не знаю…»
Слова вспыхивали ярко, словно молнии; каждое из них раскатывалось внутри головы — так, что едва хватало сил терпеть. Флосс пошевелился за плечами у Унэна и, кажется, что-то сказал. Но монах не расслышал его слов: после раската грома невозможно расслышать тихий шёпот.
— Чего ты хочешь? — крикнул Унэн, не в силах расслышать собственный голос.
…Айзала, стоящая у алтаря и читающая гимн, замерла, словно ей неожиданно перестало хватать воздуха. Она тоже услышала эти слова; ей, в отличие от монаха, была слышна и интонация. Тот, кто говорил это, был испуган, смертельно испуган. Словно ребёнок, потерявшийся в тёмном лабиринте и неожиданно услышавший чей-то голос.
«Я… хочу домой…»
Теперь и Унэн услышал нотки ужаса. Тот, кто говорил, был на грани истерики. Было страшно представить себе, что может натворить испуганное существо подобной силы.
Тот, кого теперь именовали Первым, а ранее — Третьим, и кто давным-давно забыл своё настоящее имя, тоже вздрогнул, услышав раскаты исполинского голоса. Голоса, приходившего из мрака, в котором кончается всё, и откуда не возвращаются.
«Домой…»
Картина возникла перед глазами флосса и монаха — кружащийся водоворот, невероятных размеров, могучий и уходящий неведомо куда, и Книга — едва заметная щепочка, которую затягивает всё глубже и глубже.
«ОСТАВЬ ЕЁ В ПОКОЕ!»
Вопль был настолько неожиданным и пронзительным, что Унэн вздрогнул.
Книга выпала у него из рук и сама собой захлопнулась. Тут же смолкло густое, испуганное дыхание великана, чей голос только что сотрясал разум, и всё вокруг встало на свои места.
— Это ты? — обратился монах к нервно моргающему флоссу. Тот утвердительно мотнул большой головой. Унэн поморщился и два счёта избавился от неприятных ощущений, точно нажав указательными пальцами на правильные точки у висков.
— Я, — слабо проговорил Шассим. «Уши» его тихонько двигались — флоссу было нехорошо.
— Думал, что у меня голова лопнет, — признался Унэн, осторожно укладывая Книгу в рюкзак.
— Я тоже, — отозвался флосс. — Видел бы ты себя… Глаза остекленевшие, вид перепуганный. Я стал опасаться, что не смогу докричаться. Ну что, уходим?
— Уходим, — кивнул монах и бросил последний взгляд на едва различимый рисунок на глянцевой поверхности портала. Ребёнок, подумалось ему. Ребёнок, потерявшийся во тьме. Что бы это значило?
Спустя какую-то минуту голова вновь раскалывалась от боли.
…Хиргол, потерявший счёт времени и едва державшийся на ногах, тоже вздрогнул, услышав чудовищный голос. Пока он тщетно зажимал уши, стремясь избавиться от этого кошмара, горностай убежал за пределы досягаемости.
Однако стоило последнему громоподобному звуку затихнуть, Хиргол неожиданно понял, что видит в